А Михаил Мукасей работал под кодовым именем "Зефир"!

Только в ванной можно укрыться от истории Церкви.
*буль-буль-буль*
-Nobody expects the Spanish Inquisition!!!!!!
-NOOOOOOOOO

Жандармский офицер Э. Стогов приехал усмирять бунт татар. Накануне он зашёл к мулле, у которого собрались самые важные и богатые татары, и провёл "подготовочку".

"Утром через сотских я приказал собрать весь народ на поле; жандарм устроил небольшой стол и стул, чтобы влезть мне. Сам я был в сюртуке с эполетами, в шарфе, треугольной шляпе, но без сабли. Абрешитка держал мою шинель. Весенний день был очень хорош. Когда я влез на стол, то, действительно, была огромная масса ермолок. Около самого стола стояли мои богачи. Я говорил, может быть, гениально, но толпа ни слова не понимала. Вдруг толпа забормотала, зашумела. Я крикнул: «Молчать!» и потребовал покорности. Толпа сердито бормочет, я будто зажал свои уши и крикнул: «молчать!» Затихло. Я громко, с расстановкой и, должно быть, торжественно (без смеха не могу вспомнить) сказал: «Еще одно слово, и я лишу вас моего покровительства!» Эти грозные слова ошеломили толпу. Видя влияние, я закричал: «На колени!»
Стоявшие тузы около стола стали на колени, толпа, одни за другими, все на коленях. Я подумал: наша взяла, еще попробуем: «Голову на землю, и я ваш покровитель!» (сильно сказано). Все ермолки легли на землю. Этот момент нравственной силы и победы забыть нельзя. Я помню, может, 20 секунд посмотрел на эту картину и промелькнули в голове Чингиз-ханы, Тамерланы. Приказал встать и милостиво объявил, что за их покорность я один их начальник и больше никого нет. Обрадовались, кричат: «исправника не будет? удельных не будет?»
– Никого не будет, только я.
– Ладно, бачка, ты наш, а мы твои, прикажи, не выдадим.
– Так как вы отдаетесь под мою власть, то нам нужны условия, по которым вы должны повиноваться, а потому выберите депутатов, с которыми я и напишу условия.
Выбрали депутатов из соседних деревень. Я развернул Х-й том законов и выписал земские обязанности; согласились, подписал я и депутаты приложили тамгу. Я объехал несколько соседних татарских деревень, принят был с почетом, как владетельный князь. Когда я возвратился в Бездну, как в свою резиденцию, мне объявили почетные старики, что они подали за меня болшой записка до Магомет и что я буду счастлив. Ничего не понимая, я усердно благодарил их и сказал, что я был бы доволен и малой запиской. Они удивились моему невежеству и растолковали, что по малой записке я пошел бы тоже в рай, но сзади, а по большой записке пойду впереди. Я опять, как невежа, не понял. По-моему, быть в раю первому или последнему – все равно. Этому непонятию татары еще более удивились и внушительно объяснили мне: последнему достанутся из гурий оборыши, то-гда как первый выберет лучшеньких, и причмокнули.
Вот она, в лицах материальная Азия! Поняв прекрасный дар татар, я преусердно благодарил моих новых друзей. Но так как у меня много важных дел, то я должен уехать в Симбирск, а чтобы никто не обидел их, то я пришлю к ним моего адъютанта, через которого и буду присылать мои приказания; но и этого мало: для моего спокойствия, чтобы хотя раз в неделю присылали ко мне посланников, от которых я буду знать, все ли у них благополучно. Титул посланника очень понравился честолюбивым азиатам.
<>
В докладной записке шефу, описав подробно неповиновение лашманов и необходимые причины остановить власть губернатора и принять все дело на свою ответственность, намекнул о причинах ослушания, рассказал о моей величественной позе на столе и поражение толпы – лишением моего покровительства. Но, будучи верен своему веселонравию, я уверял графа, что пока имею силы – сдерживаю себя, но не ручаюсь надолго, чувствую порыв – с подданными мне татарами броситься на Европу. Всепокорно прошу прислать поскорее кого-нибудь поумнее меня, потому что я, право, не знаю, что делать мне далее! Просил, если можно, прислать князя, – это звание имеет большое влияние на татар. Особым письмецом не упустил смиренно признаться, что я, вопреки данного мною ему слова, взял взятку, принял от татар дары – «большую записку к Магомету». Объяснив, в чем состоит эта взятка, признался, что меня соблазнило то обстоятельство, что, будучи первым в раю, я могу выбрать лучших гурий и для вашего сиятельства. Кто знавал графа Бенкендорфа, тот знает, что граф не прочь от гурий".

С недавнего времени я по делам службы обретаюсь в зале периодики, читая Московские и Санкт-Петербургские Ведомости, Современник, Северную пчелу и прочие достойные издания. Так вот! Невозможно без удовольствия наблюдать, как эти бравые писаки с самым изысканным видом вставляют друг другу шпильки. С серьёзностью отпускают они язвительнейшие намёки, изощрённые насмешки и издевательства под личиной или ангельской невинности, или самого возвышенного благородного негодования.
И - странное дело! После вечера, проведённого в компании витающих вкруг твоей склонившейся над газетной подшивкой головою незримых духов Белинского, Павлова, Вяземского и Булгарина, идёшь домой, преисполненнный сил и радостных надежд (хотя обычно тащишься, едва переставляя онемевшие ноги свои). Быть может, люди тех лет черпали из газет необходимый заряд бодрости, делавший соколом любого титулярного советника? и неслись на крыльях критики бичевать одних и воспевать других? "Газеты и журналы - энерджайзер XIX века!"

Таким образом, можно заключить, что поставленные вопросы ещё ждут своих исследователей.

ииии.... бонус! неправда ли, сей благообразный старичок чем-то неуловимым напоминает С. Ю. Витте?

Как известно, "одна из причин жадности, с которой мы читаем записки великих людей, - наше самолюбие: мы рады, ежели сходствуем с замечательным человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками" (А.С. Пушкин).

Поэтому представьте с каким востогром я читаю в воспоминаниях Погодина о Гоголе:

"Особенно хорошее расположение духа вызывали в нем любимые им макароны; он тут же за обедом и приготовлял их, не доверяя этого никому. Потребует себе большую миску и, с искусством истинного гастронома, начнет перебирать их по макаронке, опустит в дымящуюся миску сливочного масла, тертого сыру, перетрясет все вместе и, открыв крышку, с какой-то особенно веселой улыбкой, обведя глазами всех сидящих за столом, воскликнет: "Ну,теперь ратуйте, людие".

чужая душа потёмкин

"Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала - дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.
Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями “Народной воли” Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. “Молодые штурманы будущей бури” - звал их Герцен. Но это не была еще сама буря.
Буря, это - движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий начинает расти на наших глазах".

Ленин. "Памяти Герцена"
надо выучить

Вам Чайковского

или Прокофьева?


А ещё мне бы так хотелось побыть сестрой Бакунина, и чтоб к нам в Примухино приезжали Станкевич и Белинский и чтобы все спорили о немецкой философии. Берег утопии! И как всё-таки Левандовский сказал на лекции: "Говоря современным языком, кружок Герцена - это мажоры, а кружок Станкевича - ботаники" - до сих пор не налюбуюсь!
- Это всё почему - потому что к завтрашнему дню нам надо отреферировать книжку "Грановский в жизни - обществе - что-то там".
Пока.

М. М. Шевченко на спецкурсе нам рассказал:
Во время открытия в Петербурге Александровской колонны вел. кн. Михаил Павлович был так восхищён, что захотелось ему с кем-нибудь поделиться своим воодушевлением. Оборачивается он к первому попавшемуся солдату: "Солдат! что ты чувствуешь??!" А он: "Правым локтем Ваше Императорское Величество!"